18+
18+
Люди, 90-е в Томске, федяев конструкция волосы томск музыкант, fedaeff художник Ник Федяев. Как томский рокер стал знаменитым художником

Ник Федяев. Как томский рокер стал знаменитым художником

Ник Федяев — культовая фигура для Томска 90-х. Известный музыкант, радиоведущий, рекламщик, тусовщик — да его весь город знал!

А в 1996 году он взял и уехал в Новую Зеландию. И, что характерно, стал знаменитостью и в этой стране. Сейчас Ник — известный художник, его картины выставляются в крупнейших галереях мира. А этим летом он приехал в Томск, встретился со старыми друзьями, организовал субботник в Победе и дал большое интервью нашему журналисту.

— У меня есть два образа. Один Ник Федяев — русский, он жил в Томске и был музыкантом. Человек в английском формате — Nick Fedaeff, художник, он в России практически неизвестен. Более того, есть мой однофамилец Николай Федяев, который живет в Полтаве или где-то там, и когда про меня появилась статья в Википедии, один из сайтов опубликовал текст про меня с его картинами. Это было смешно.

Самодельный фузз и первые фаны

Я из Казахстана, учился в Темиртау и играл на всяких инструментах с 15 лет. Мой первый бэнд назывался «Неясыти», это было в 1979 году. Играли мы хард-рок, что-то в стиле AC/DC. Но я никогда не исполнял каверы, всегда сочинял только свою музыку.

Барабанщик пел, я тоже пел и играл на бас-гитаре, которую держал очень низко, как западные музыканты. Еще у нас была самодельная штука — фузз, который создавал такой дребезжащий звук. Когда гитарист играл, это был драйв; но когда нет — она просто фонила так, что кошмар. Но так как мы постоянно играли, его слышно не было.

С этой группой мы выступили на конкурсе ВИА. Обычно ВИА в то время — это около 10 музыкантов, дудки и соответствующий репертуар. И вот на сцену выходят трое шестнадцатилетних парней: гитара, бас-гитара и барабан, и играют совершенно другую музыку. И в этот момент несколько человек из зала начали орать «Аааа», что в то время тоже было неестественно. Обычно похлопали и всё, а тут — орут. Фаны у нас сразу же появились.

Хард-рок без вариантов

Как ни странно, впервые заниматься музыкой меня побудила попса. Лет в 10-11 я был в пионерском лагере и на дискотеке услышал песню Boney M. Daddy Cool. И вот основной гитарный риф мне понравился.

Я отрывками слушал музыку из окон, когда кто-то крутил ее дома. Представьте себе, знал, где живет какой-то олдовый хиппи, и часами просиживал под его окном, просто сидел и слушал музыку. А потом мне подсказали волны вещания радиостанций, где можно было найти интересующую меня музыку, и я стал записывать песни с эфира на отцовский катушечный магнитофон.

Я слушал «Голос Америки» и легендарные передачи Севы Новгородцева на Би-би-си. В три часа ночи на русском языке он рассказывал про новинки британского рока. В 1979 году я был в курсе, кто такие Elements, слушал Deep Purple, Led Zeppelin. Но моя любимая группа была AC/DC, я их любил за драйв. Хард-рок — это естественно, когда ты молодой.

Еще чуть позже мне кто-то добыл первую концертную запись — Made in Japan группы Deep Purple. Мне не нужно было видео, я слышал, как публика воспринимала концерт, как люди эмоционально кричали. Поэтому у меня не было другого варианта, кроме как начать играть самому.

Гитар в продаже не было. Я играл на аккордеоне, фортепиано, что-то подбирал. Если у тебя есть аккордеон и фортепиано, а ты любишь AC/DC, это невозможно изобразить. Когда у меня была акустическая гитара, я пытался снимать аккорды, делал для себя открытия. А бас-гитара — я даже не знал, как она должна настраиваться.

Хорошо помню наше первое выступление, у нас были чужие гитары. Я взял бас и проверил на всякий случай. Подумал, что наверняка четыре струны должны быть басовые, и очень обрадовался, что это так. Но если бы это было не так, я бы все равно сыграл, потому что у меня слух нормальный.

«Диалог» и «Конструкция»

В школе я учился прекрасно, собирался поступать в Питер на географический факультет, заниматься океанологией. К тому же, при институтах всегда есть свои ансамбли. Я знал, что буду где-то учиться и при этом заниматься музыкой.

Мы с моим гитаристом Игорем Нором поступили в Томск. В то время стали всех мальчиков в армию забирать, а в Томске нам сказали, что в ТПИ есть военная кафедра.

На абитуре мы оказались в общаге на Кирова, 2. Услышали, что играет какой-то ансамбль; как нам показалось, классно. Зашли в подвальчик — там были барабанщик и клавишник — познакомились. Когда мы с Игорем сказали, кто мы такие, они говорят: «У нас как раз забрали в армию гитариста и бас-гитариста». Это была просто судьба. Мы туда поступили (учились хорошо, так что проблем с экзаменами не было) и понеслось.

Ансамбль назывался «Диалог». Он был очень известным в Томске, выступал на комсомольских мероприятиях. Исполняли какие-то кубинские или американские песни, причем не обязательно революционные. Например, объявляли: «Это песня американских рабочих» и фигачили что-то на английском языке.

У меня появилась бас-гитара, я ее купил за большие деньги — 500 рублей. Она была чешская и называлась «Виконт». Я был басистом в группе, что-то пел.

В 1984 году мы выступали в Берлине на фестивале «Красный воробей», в 1985-м — на большом Фестивале молодежи и студентов. Вместе с Шевчуком и его группой «Рок-сентябрь» играли на «Интер-неделе» в Новосибирске.

«Диалог» исполнял симфорок, джазовый рок. Я бы не сказал, что это была моя музыка. Но уровень намного выше моего в то время, и я многому научился.

Фото: из архива Ника Федяева

Группа в нашем составе просуществовала три года, но выступление на фестивале в 1985 году стало последним. Потом начался бардак, потому что кто-то ушел... и ансамбль развалился. Я не хотел заниматься этим делом дальше, потому что уже заразился вирусом Гребенщикова и Науменко и начал другую музыку играть. Для меня все, что мы делали раньше, было уже отстоем. А они считали, что я иду «даун» — то есть, мы играем очень техничную музыку, а ты что-то простое начинаешь делать.

И вот я, гитарист Игорь Нор, с которым мы приехали в 85-м году, и еще один человек по имени Сергей Гусаров, который не умел ни на чем играть, но очень хотел, за полгода сделали группу. Назывались мы «Конструкция» и были сильно похожи на «Аквариум» того времени — по тексту, по звучанию. Гитара, флейта, губная гармошка и барабаны бонго. С уходом «Диалога» не стало инструментов, и акустика была единственным вариантом, на который мы могли рассчитывать.

Новое слово — «тусовка»

Один мой знакомый сказал, что томское телевидение организует сборище какое-то творческих людей. Хотят сделать программу — показать интересные музыкальные коллективы. Говорит, пойдем туда. Я думаю, нас там не ожидали увидеть, но им нужно было представить весь спектр музыкальной жизни города. Мы в этой программе спели пару песен, и я почувствовал себя звездой, мне казалось, что меня узнают, хотя на самом деле никто особо не смотрел тот телевизор.

Мы давали концерты в пединституте, еще где-то играли. Тогда не надо было ничего утверждать, все было просто: вешаешь листочек общежитии или в актовом зале о том, что будет концерт, и приходишь к его началу.

Люди находили друг друга в то время очень странным образом. Каждый друг друга знакомил. На день рождения, например, приводили: «Это Вася, он делает то-то». Ведь тех, кто «врубается», читает определенную литературу, слушает определенную музыку, было не так много. Обычно среди математиков, физиков, на каких-то факультетах институтских, это все варилось. Там учились Тендитный, Вадим Месяц, который сейчас писатель. Из журналистов был Буркин.

У нас создавался круг знакомых, в котором к 1986 году было несколько мест для сборов, и одно — у нас в подвале общежития на Кирова, 2 (его называли просто К2). Когда я только приехал, там только музыканты иногда собирались, потом стали появляться еще и поэты. Приезжал Майк Науменко, мы его приглашали на К2, пили вино. Тусовка там была, для того времени это новое слово.

Ник Федяев и друзья: Дмитрий Беляев, Аркадий Сухушин, Юрий Овиденко, Анатолий Стуканов, Глеб Успенский, Шура Скуратов, Андрей Виталин, Кудрявцев Святослав, Юрий Чистяков, Олег Метальников, Эдик Шиллер.
Фото: из архива Ника Федяева

Был сухой закон, алкоголь нигде не продавали. Свободно купить его было невозможно, обычно через связи: людей, которые знают, где со спиртом работают. Конопля была, но не так популярна. Секс всегда сопутствовал молодежи. Нормально было. Умудрялись даже напиваться. Причем, организмы были слабые в этом плане. Хорошо помню, на первом курсе мы впятером или вшестером бутылку водки распивали, и нам на всю ночь хватало колбасить.

Мои собственные тексты слишком напоминали Гребня или Майка, но когда в тусовке появился Батурин, Филимонов, Коля Лисицын, я стал пользоваться их стихами и сразу же все пошло по-другому, появилась другая музыка.

В то время Дом ученых был одним из центров чего-то такого, экспериментального. С ним меня познакомил Женька Маликов, который был оператором в народном театре. В 1988 году я закончил институт, и «Конструкция» продолжилась в Доме ученых. А на К2 осталась база, которая потом использовалась моим барабанщиком Гусаровым: он пару лет играл в группе «Дети обруба», они там часто репетировали.

В Доме ученых была база для репетиций. У нас состоялся разговор с директором Дома ученых, я просил помещение в обмен на концерты, и они поддались, мне кажется, потому что на этом можно было деньги зарабатывать. Мы делали концерты два раза в год, плюс фестивали.

К тому времени нам было около 25, у всех были семьи, все, кто мог, закосили от армии. Единственный из всех сходил в армию Нор, с которым я играл еще в школе. Потом он женился и уехал в Красноярск, там играл в группе «Война с саламандрами», тоже известный был коллектив. Сейчас живет в Китае, играет каверы. Он там известный гитарист-виртуоз в Китае. Нор не полысел до сих пор, у него огромная копна волос, единственное — он поседел и даже побелел, и его теперь называют Игорь Вайт.

Один день музыканта

Если бы не моя будущая жена, я бы вообще не доучился в институте. Она сказала, что мои родители не переживут этого. Они же ничего не знали про меня — я учился да учился. Я их не расстраивал никогда своим поведением.

После окончания меня распределили в Самусь, там на корабельном заводе появилось какое-то финское оборудование. Но я честно сказал, что туда не поеду. И работал дворником.

Утром я уходил подметать или чистить снег. Потом устроился на работу в дом пионеров на Фрунзе, в так называемый кружок гитаристов. Представьте себе меня, который вечером живет богемной жизнью, не высыпается, а утром уже успел покидать снег, и тут к нему идут гитаристы. Я их всех учил только одной теме — Here Comes The Sun Джорджа Харрисон. Я знал, что на большее они не способны. Дети тоже часто не приходили на занятия, и в это время я спал. Уволили меня оттуда через два месяца, вернее, я сам уволился. Однажды, когда я спал, на занятие пришел мальчик, и я его не услышал. Потом он пришел уже вместе с директором, и я тоже не услышал.

Плюс один из знакомых актеров, Макс Мясоедов, привел меня в Театр кукол и актера, он был необычным в плане репертуара и всего прочего. Там на спектакль требовался человек, который научит артистов играть на гитаре. Завмуз театра в это время в декрет ушла, и меня спросили: «Ты можешь распевки делать?». Я узнал у своих знакомых, как это делается, и стал еще и там работать.

Вот такой у меня день был: снег почистил, на гитарном кружке с детьми посидел, через какой-то промежуток времени театр, потом — в Дом ученых. Плюс постоянная движуха, люди, встречи. Причем, встречались в этом же кафе в Доме ученых, пирожные здесь были вкусные.

Финансовое положение было нормальное. Но к Новому году я потерял и работу дворником, так как мы поехали на гастроли, и в это время три дня был снегопад, после которого меня уволили. И из дома пионеров ушел. Оставался только театр, и в таком режиме прошло где-то полгода.

Звезда с паленым «фендером»

Гастроли, из-за которых меня уволили с работы дворником, были интересные. Я, Андрей Филимонов, сейчас писатель, книги которого в шорт-листы литературных премий входят, Толик Скачков, который живет во Франкфурте и является режиссером огромного количества документальных фильмов, и Макс Батурин, погибший, к сожалению, в 1997 году — наша четверка стала звездами в своем кругу.

В то время все это называлось Ассоциацией пролетарского искусства, причем я был приглашенное лицо. То есть, люди читали стихи, делали странные вещи, которые назывались перформансом, а я импровизировал на фортепиано.

Мы ездили в Новосибирск, Кемерово, встречались с местным андеграундом и в таком режиме жили в течение года. Продолжали уже без меня, потому что я более профессионально начал заниматься музыкой, стало больше концертов и даже появились какие-то доходы, с этим связанные.

Всемирная Ассоциация Нового Пролетарского Искусства
Фото: https://vk.com/club47758698

Когда начались фестивали «Рок-периферия», «Рок-Азия», мы стали выступать в больших залах. Концертный зал ТГУ, Дом культуры ГПЗ-5 (ныне РЦ «Шарики» — прим.ред.), ДК «Авангард» — залы по 800-1000 человек полностью были забиты людьми. Единственное, аппаратуры не хватало, года через два только появились аппараты, которые позволяли «прокачивать» зал.

Мы играли и, кроме того, ездили на гастроли. С собой брали электрогитары, которые делали мои знакомые музыканты. Почему? Если мы едем в какую-нибудь Парабель, это значит, что мы там оставляем инструмент, потому что парабельцы покупают его. Это как приедет в Томск западная звезда, к нему подходят, говорят: «Хотим купить этот фендер стратокастер (модель гитары, — прим.ред.)». Он говорит: «Пятьдесят тысяч долларов». Также и в Парабели: ты приезжаешь с паленым «фендером», они платят. Я зарабатывал какую-то маржу, но вопрос денег тогда не стоял. Мы были энтузиасты.

Время было очень событийное, много всего происходило в течение короткого промежутка времени. Когда проходил первый фестиваль «Рок-периферия», даже организаторы не думали, что будет такое количество групп, потому что новые команды появились прямо к фестивалю.

Сюда подтянулась Москва, Барнаул, Красноярск. Мы ездили в Омск, Красноярск, Новосибирск, Стрежевой. Причем всегда был хороший зал.

Буклет «Рок-периферии» 1989 год
Фото: https://pikabu.ru/story/rokperiferiya_89_5093061

Попсовый проект

Я в то время считал, что перестройка — начало всего, что рок-музыка пойдет. Никогда не думал, что наша свободная музыка уйдет в сторону «Ласкового мая», «Комбинации» и прочей херни. Но через несколько лет попса сбила всех и всё. На нее были скуплены почти все силы. Я и сам поучаствовал в попсовом проекте.

Однажды из Томска уехали какие-то музыканты-гастролеры и оставили в ДК «Авангард» студию: синтезаторы, программируемые автоматические машины — попсовые штуки. И меня позвали: «Давай, можно что-то пописать». Я понял, что ничего серьезного сделать на этом оборудовании не смогу, но записал несколько лирических песен со времен школы. Получилось очень классно: не то что бы «Ласковый май», но по духу тинейджерское и вкусное.

Тем же летом мы поехали в рок-лабораторию в Москву показывать свои записи. У нас был парень, который с нами тусовался. Он играл в акустике на погремушках, но назывался директором. И когда продюсер в Москве прослушал наши записи, и сказал: «Не, сейчас этого дохера», — наш директор ему поставил ту самую запись. Продюсер говорит: «Вот это давайте сделаем, потому что сейчас это прёт». Так сами музыкальные люди решили, что рок-музыка это нэ-э, а нужно попсу.

Как ни странно, под это дело в Москве была организована студия. И мы сделали группу как продюсеры. Она называлась «Пататанга», что ли. С одним человеком, Геной Пастуховым, я написал тексты. А солисткой была девочка Аня, ей было 16-17 лет, и она хорошо пела. Мы придумали всем псевдонимы, потому что все это было так попсово…

Мы с музыкантами жили в Москве. Причем, раз в неделю я летал в Томск, чтобы сделать распевки в кукольном театре, это все было включено в контракт.

Это был 89-90-й год. Записывая альбом на студии Лисовского, мы иногда приглашали музыкантов со стороны — нужно было сыграть на гитаре, например. Все, кто приходил, — рок-музыканты были, но они на попсе зарабатывали деньги.

В студии мне удалось записать и несколько моих песен, там же несколько мелодий у меня купили. Одну я потом услышал в исполнении Понаровской. Причем, платили хорошие деньги, 200 баксов, в то время как средняя зарплата была долларов 20 в месяц.

Но это все ушло в один прекрасный момент, когда мне поступило приглашение из Красноярска. Там делали какой-то акустический концерт. Я собрал своих людей, мы один или два дня порепетировали и поехали туда. И я понял, что это классно. Такой оттяг!

Группа «Волосы»

У меня в группе «Конструкция» постоянно менялся состав. Был акустический состав, пара из этих людей могли играть в электричестве. А в электрическом составе играли те, кто не играл в акустическом. Потом группа прекратила существование, потому что у меня возник конфликт с некоторыми участниками: я хотел идти в одном направлении, они — в другом. И когда надвигалась «Рок-Азия» и срочно надо было сделать проект, мы в течение недели собрали коллектив и назвали его «Волосы». Съездили, прекрасно сыграли.

Потом были гастроли, нас пригласили записать альбом на студии «Мелодия» в Алма-Ате, и мы жили там месяца два. Где-то на середине процесса я сказал «нет», потому что получалась запись с концерта, только более качественная. Ну и начались эксперименты. 2-3 песни получились хорошо, как можно было представить. А в целом я очень недоволен этой записью, хотя людям нравится. Но я знаю, что потенциал был большим.

Альбом мы не выпустили, потому что в 1991 году случилась павловская реформа, и на это не хватило денег. Но запись пошла по каким-то источникам. Мы съездили несколько раз на фестивали в Москву, выступали с «Крематорием».

Все завершилось однажды, когда я играл на каком-то фестивале, видел людей в первых рядах и понимал, что у меня с ними нет ничего общего. Мне было 25 лет, а не 15, я чувствовал себя намного взрослее, чем они, и я сказал: «Достаточно». Последний концерт мы отыграли в 1992 году.

В рекламе

В 1992 году появилось ТВ-2 и меня пригласили туда делать музыкальные заставки. Они купили огромный синтезатор, что в то время было большой роскошью, плюс у них была четырехканальная студия. Так что этот период прошел у меня безболезненно: без музыки я не остался.

Спустя полгода мне пришла в голову идея: решил сделать программу «Барабан». Стал записывать молодые томские группы, делать клипы, параллельно — всякую смешную рекламу. Мне нравилось, это было новое что-то.

Так длилось года два, пока мне не поступило новое предложение — стать начальником отдела рекламы в фирме «Треком», которая занималась продажей компьютерных технологий. Причем, я поставил им условие, что не могу работать фултайм, у меня еще проекты на радио есть. Они сказали: «Нам приятно тебя иметь в штате». В то время у меня был статус звезды, будем называть это так. Меня взяли в «Треком» и гордились этим.

Еще я вел передачки на радио «Седьмое небо» под псевдонимом Николай Бондарчук. А мой напарник Геночка работал как Геннадий Хлебородов. Мы специально делали вид, будто мы столичные гости — это была такая игра.

Потом была студия «Хот-Саунд», они занимались продажами кассет, выпускали всякие «Дискотеки «Вавилон». Я записал для них в студии университета много перебивочек, смешных штук. Все это записывалось. Музыки в то время было довольно много, и работа в «Трекоме» ничем не мешала.

В Новую Зеландию по фану

В 1995 году я решил уехать. Когда я объявил об этом, многие были в шоке. Все три недели, которые я здесь еще оставался, у меня было по 2-3 встречи в день. Под конец я пил уже только минералку, потому что водку больше не мог.

И все эти люди не верили — как это, ты уедешь? Несколько человек вообще не пришли меня провожать, потому что считали отъезд предательством. В то время не было интернета, и уехать — означало исчезнуть. Так и было.

Решение было принято по фану. Я не знаю, как сейчас обстоит дело, но в то время началось whoredom. Все друг с другом переспали, интриги и прочее. В баню без девочек не ходят. Газету любую открывай — там голая баба нарисована. И народ стремительно деградировал в этом направлении. Я считаю, что сохранил семью благодаря тому, что уехал. У меня больше половины моих друзей разведены.

Изначально планировали переехать в другой город России. Не в Москву, а, например, в Саратов. Но одни наши знакомые, которые занимались переводами для фирмы по делам эмиграции сказали: «А слабо в Новую Зеландию поехать?». Да ради бога! «Мы, — говорят, — документы делаем одним, можем и ваши сделать». Говорю: «Ок, а что нужно?» — «Дохрена нужно. А главное — заплатить бабки». Мы заплатили кому-то, и дело пошло. Через полгода виза на руках, надо уезжать.

Все эмигранты проходят через это

Фото: Nick Fedaeff

В Новой Зеландии мы испытали культурный шок. На каждом шагу ты учишься чему-то новому и на каждом шагу все не так, как здесь. Начиная с того, что движение в другую сторону, и английский не тот, который ты знаешь. Тебя никто не понимает, и ты ничего не понимаешь. Но это интересно, весело.

Я пытался найти работу музыканта. Сводил некоторые вещи сам, делал миксы, но я не мог объяснить этого. Я сравнивал свою ситуацию с тем, как если бы ко мне на работу в компанию «Треком» пришел классный чувак, рекламист, но из грузинского села, который еле-еле говорит по-русски. Он мог бы говорить — «О, такая хорошая идея! Турущь!». Но я бы не понимал, о чем он говорит.

У нас были какие-то сбережения, мы приехали туда не с пустыми руками. Нам хватило снять дом, но там все очень дорого по сравнению с Россией. Мы оформили пособие по безработице, это позволяло выживать.

Я подрабатывал всем, чем мог. Собирал клубнику, фрукты; работал в индийском ресторане; развозил еду на машине. Все эмигранты проходят через это.

В ресторане, где я работал, было еще трое русских. Один — актер Театра Советской Армии, в фильме «Возвращение Будулая» он играл главного героя в детстве. Другой — сын известного писателя. Мы рассуждали о высоких вещах, сидя на кортах у черного входа ресторана, и когда выходил «саид» и объявлял следующее «деливери», садились в свои сраные дешевые машины, потом возвращались и снова говорили о высоком. Это хорошо описано у Лимонова.

Интернет для профессоров

Я начал учиться в школе, которая называлась Multimedia School. Так как я уже знал фотошоп, немножко умел делать музыку и видео, я решил, что подучусь и буду специалистом. Так оно и вышло.

Классно, что страна дала мне заем. Обучение было платное, и мне просто дали 15 тысяч долларов, чтобы я потратил их на образование. Многие мне говорили: «Забирай деньги и обратно в Россию». В то время на эти деньги там можно было купить машину, квартиру.

Я выучился, появилась работа, стало интереснее. Я учил преподавателей местного университета, как пользоваться интернетом. В университетах все преподаватели старые, пишут мелом, а студенты уже начинали врубаться в интернет. Я встречался с профессорами и занимался с каждым час-два индивидуально, чтобы научить его ориентироваться в сети. А потом даже стал читать лекции о том, как пользоваться интернетом.

В конце 90-х годов я создал свою фирму, которая занималась веб-дизайном и интернет-маркетингом. Моим партнером был австралиец, с которым мы сдружились на почве общих музыкальных вкусов. Мы оба выросли на АС/ДС, только он ходил на их концерт, а я слушал на сраных кассетах.

Не скажу, что это был успешный бизнес. Мы были два ковбоя, которым подфартило, а потом не подфартило. Бизнес просуществовал года три, и это были самые ужасные годы моей жизни, потому что я занимался им 60 часов в неделю. Видимо, нужно было пройти, чтобы понять, что это не мое.

Художник и продажи

Потом был случайный такой момент. Мы поддерживали сайт онлайн-аукциона по продаже всякой фигни. Я увидел, что там люди продают картины. А я рисовал, когда еще был студентом и жил в общежитии. Причем, даже выставки были: выставлялись Юра Фатеев, Петр Гавриленко и я. Просто я это направление не стал развивать, с музыкой связался. А тут я думаю: ну-ка, попробую что-то нарисовать.

Я нарисовал одну картину, она очень крутая была психологически, называлась «Эмигрант». Чувак сидел такой хмурый, и бутылка большая стояла, всё так серо. Все продавали картины за 100-150 долларов, а я просто поставил начальную цену 800 долларов, и у меня ее купили. Это был такой момент: «Хмм, оставь свой долбаный бизнес, иди туда». Это был 2004 год.

Я потихоньку начал рисовать. Всё это, как ни странно, стало покупаться. Так как я знал интернет-маркетинг, я не сидел в своей студии и не ждал, когда придет дядя и скажет: «Какой вы хороший художник, а я такой маклер, который сейчас все картины у вас скупит и продаст на „Кристи“ и вы будете богатым». Эта идея живет в головах у многих художников.

А я считал, что продажи — это часть профессии художника. У тебя могут быть помощники, агенты, которые обычно берут до 50%. Хочешь делиться — делись. Но есть возможность обойтись без них, используя интернет.

Еще я сразу подумал, что Новая Зеландия — маленькая страна, 4,5-5 млн человек. Австралия тоже маленькая, там 17 млн. То есть, надо идти в Америку, Европу, Китай. И я стал выходить на эти рынки, делать принты, предлагать много инновационного, чего никто не делал до этого из художников.

Я не стал ждать, пока критик меня признает. Вышел, сразу нацепил на себя звезду и сказал, что я звезда.

http://nickfedaeff.art/gallery/

Родина и эмиграция

Домой тянуло, но не так... Изначально мы уехали, чтобы раскрутиться на новом месте. Меня знали в Томске все, я был герой того времени. А каково — приехать в другой город и стать героем там, с новыми людьми? Сейчас я могу сказать, что там я герой. Но тогда приехать назад — значило обосраться. Я не мог этого позволить себе. Поэтому особо и не дергался.

Климат в Новой Зеландии другой, там нет зимы, дожди. Я сколько по миру уже поездил, могу сказать, что это один из лучших климатов. Например, мне нравится Германия летом, осенью, весной. Но зима — небо сидит над тобой. В Сибири небо бывает голубое, а там просто свинцово-серое давящее небо. И дожди, снег какой-то. Эта депрессивная погода там продолжается 4 месяца.

В Новой Зеландии такого нет. Зимой есть дожди, температура ниже, но на дню раз 20 все сменяется. Есть такой погодный weather radar, который показывает, где облако. Ты такой посмотрел: «О, у меня есть 20 минут». По пляжу погулял, ушел — пошел дождь.

Фото: Nick Fedaeff

Первое время я вообще не следил за тем, что происходит на родине. Потом, спустя годы, прочитал первую русскую газету и ужаснулся. Меня поразили статьи — кто-то кого-то расчленил, съел, сплошная чернуха. Я отвык от этого настолько, что для меня это был шок. Когда интернет начал распространяться, я стал заглядывать туда.

В Новой Зеландии живет около 5 тысяч русских. Мы из Томска пар 10 знаем разного возраста. Сейчас единственный шанс эмигрировать для людей, которые не являются ИТ-специалистами — это вкладывать в экономику деньги. Ты приезжаешь с парой миллионов, покупаешь бизнес, на тебя работает местный менеджер.

Если ты ИТ-специалист, все проще. У меня есть несколько знакомых боссов, которые ищут именно русских сотрудников. Просто чтобы было с кем поболтать в компании, потому что, в основном, программистов поставляет Индия. И они приезжают, у них хорошие деньги, они молодые, они другие.

Когда мы уезжали, эмиграция была другая, больше диссидентство. Сейчас это просто возможность поработать в другой стране. Кто-то решает остаться, кто-то уезжает в Австралию, Америку. Для молодых людей это прекрасно.

Дежавю не случилось

Где-то 2,5 года назад мы уехали из Новой Зеландии. Дети выросли, мы с женой стали жить свободно. Мы уезжаем, потому что у меня много бизнесов везде, связанных с артом. Я в Германии провожу по 3 месяца каждый год, постоянно бываю в Майами, в Нью-Йорке, на Тайване, в Австралии. А рисовать мне все равно где.

Передвижения мы планируем заранее, и когда в графике появился какой-то промежуток времени, мы решили на футбол поехать в Россию. На самом деле, мы должны были быть в Казани, но так получилось, что не поехали. В Томск сразу собирались, но не на такой большой срок. Я подсчитал, что если со всеми людьми должен выпить, то мне потребуется 43 дня. А нужно еще перерывы сделать.

Когда я уезжал отсюда, мне было 30 лет. Я был вписан в этот город, как молодой человек, он идет по улице, у него статус другой, он находится в постоянном напряжении, ищет какого-то секса. Когда тебе 52, как мне, ты уже в другом статусе, и ты в этот город не вписываешься. По привычке ты идешь по тем же улицам, а что-то тебя напрягает.

Я несколько дней пытался понять, что. Деревья ушли, новые дома поставили, и меня ничего не торкает. Я мог бы так же ходить по Барнаулу и Красноярску. Видимо, слишком большой срок прошел, 22 года — это дохренища времени. Дежавю не случилось, хотя я был в таких местах, где должно было случиться.

У меня есть интересы в России, я и в Красноярск ездил, и в Москву, и в Питер. И в Томск, может быть, вернусь еще. Рассматриваю возможность музыкального проекта, связанного со мной и моим творчеством. Мне нужно почувствовать, нужно это делать или нет. Все в моей жизни идет, как по маслу. Я чувствую, что это надо сделать — я это делаю.

Если я почувствую, что это необходимо, приеду несколько раз. Если нет — то, может быть, и не сразу приеду.

Прошу прощения у участников событий, если что-то вспомнил не совсем точно, а что-то и совсем забыл. Много времени прошло с тех пор...

Интервью: Егор Хворенков
Текст: Катерина Кайгородова
Фото: Владимир Дударев, частные архивы

Тэги/темы: